trim_c (trim_c) wrote,
trim_c
trim_c

Categories:

Кирилл Рогов подводит итоги 2018 года

Кирилл Рогов один из наиболее мною уважаемых политологов нынешней России.
Он не обслуживает ни одну политическую группу, и потому независим в своих оценках.
Как со всяким умным человеком с ним вполне можно не соглашаться, но как всякий человек думающий, он пробуждает и твою мысль.


Кирилл Рогов
Индикаторы социально-политических настроений определенно указывают на окончание посткрымской эпохи в российской политике. Это проявляется не только в снижении фактической поддержки режима и возвращении к ее докрымским показателям, но и в переоценке тех факторов, которые определяют уровень поддержки. В восприятии населения фокус сдвинулся на экономическую ситуацию и внутренние проблемы. В то же время жесткая конструкция сложившейся в посткрымском периоде правящей коалиции и ее компетенции по-прежнему ориентированы на решение квазиидеологических (геополитических) задач, то есть на силовые и конфронтационные политики. Это несоответствие задает главное поле напряжения начавшейся пост-, посткрымской эпохи.

Стратегические победы и организационные возможности
В прошедшем году Кремль продемонстрировал высокую дееспособность в достижении краткосрочных стратегических целей. Два ключевых сюжета внутренней политики были, безусловно, выиграны Кремлем.

На президентских выборах был продемонстрирован убедительный и технологичный результат. Количество идентифицируемых с помощью статистических методов «аномальных голосов» — вбросов и фальсификаций, оказалось таким же или чуть меньшим, чем в 2012 г., а официальный результат — более высоким (около 9 млн аномальных голосов из 45,6 млн в 2012 г. и из 55,2 млн в 2018 г.). Новые технологии мобилизации электората (корпоративная мобилизация, working place mobilization) позволили предъявить свидетельства высокой поддержки режима даже в крупных городах, более критичных и протестно настроенных в отношении Путина в начале предыдущего срока. Эта демонстрация оказала деморализующее действие на оппозицию и нелояльные элиты.

Притом что официальный результат выборов, безусловно, является искусственным, он тем не менее отразил как сохраняющееся относительное доверие к «лидеру», так и эффективность авторитарных институтов, способных мобилизовать необходимые контингенты для демонстрации единодушия нации и купировать усилия оппозиции.

Вторым успехом стало проведение двух фискальных по сути реформ — пенсионной и налоговой (главным содержанием которой стало повышение НДС). Притом что пенсионная реформа, являющаяся прямым отзывом социальных обязательств государства без какой-либо компенсации, не могла не вызвать недовольства, значимым результатом является то, насколько эффективно это недовольство удалось ограничить и амортизировать, блокировав попытки его консолидации. Значимого организованного сопротивления реформе практически не было оказано.

Хотя долгосрочные последствия обеих реформ еще могут сказаться в следующем году, они существенно укрепляют устойчивость государственных финансов в условиях стагнации экономики и внешнего давления. А способность режима столь волюнтаристски перераспределять деньги бизнеса и населения в свою пользу, вне зависимости от долгосрочной рациональности этих действий, несомненно, является демонстрацией его силы и устойчивости.

Внешняя политика: поражение как успех?
Настолько же, насколько успешными были стратегические шаги на внутренней арене, неуспешным для Кремля выглядит на первый взгляд 2018 год во внешней политике. Впрочем, здесь оценка зависит от того, что являлось реальной целью Москвы.

Так или иначе, в тот момент, когда кампания по поводу российского вмешательства в американские выборы начала выдыхаться, операция российских спецслужб в Солсбери придала антироссийским настроениям новый импульс. До сих пор не понятны ни цель покушения в Солсбери, ни причины, по которым для него были выбраны именно такие способ и время. Покушение произошло непосредственно накануне российских президентских выборов, а вызванный им скандал аккомпанировал инаугурационному периоду нового срока Владимира Путина. В целом можно сказать, что этот скандал надежно блокировал возможности деэскалации в отношениях России и Запада с началом нового президентского срока.

Следующая развилка в российско-американских отношениях возникла в связи с октябрьским визитом в Москву советника по национальной безопасности Трампа Джона Болтона. Визит открывал возможность для новой повестки в этих отношениях — повестки согласованного демонтажа договора о РСМД, который давно потерял смысл для обеих стран. Но последующие события показали, что возможность осталась нереализованной. Анонсированная в ходе визита встреча на высшем уровне так и не состоялась, а Москва продолжила обвинять США в подготовке одностороннего выхода из договора.

Таким образом, если целью России была деэскалация в отношениях с Западом или раскол в западных элитах по российскому вопросу, то эти цели не были достигнуты. Если же целью было поддержание высокого уровня напряженности в качестве внешней рамки существования режима в его нынешнем виде и сохранения посткрымского баланса сил (обеспечивающего силовым и околосиловым элитам безусловное преимущество), то внешнеполитические итоги, напротив, можно считать существенным успехом.

Цена конфронтации
Вполне определилась на протяжении года и экономическая стратегия нового президентского срока. Ее краеугольным камнем стал так называемый майский указ, ярко обозначивший тенденцию «советизации» российской экономической политики.

Устанавливая цели и показатели на предстоящую шестилетку, указ смешивает обычные задачи экономической политики с явно политизированными, а также с иллюзорными, неисполнимыми целями. Притом что достижимость этих целей вызывает глубокие сомнения, задачи их достижения требуют дополнительных финансовых ресурсов, которыми бюджет не располагает. Таким образом, создается «воображаемый дефицит» (по расчетам правительства, это 8 трлн рублей на 6 лет, т.е. примерно 1,3% текущего ВВП России ежегодно), который становится оправданием нового фискального натиска правительства, включающего как прямые налоговые меры (повышение НДС), так и принудительную мобилизацию ресурсов регионов и частного бизнеса.

В итоге фактическим содержанием экономической политики становится максимальная концентрация доступных финансовых ресурсов в руках федерального правительства для достижения нереалистичных или произвольно определенных и непрозрачных целей. Такая стратегия ведет к обескровливанию частного бизнеса (и так страдающего от сокращения внешнего финансирования) и ослаблению рыночных факторов экономического роста. Но, как, видимо, считают в Кремле, максимальная консолидация ресурсов под контролем правительства повышает устойчивость режима в условиях внешней конфронтации и в преддверии решения «проблемы 2024».

В любом случае робкие надежды на корректировку экономического курса в новом путинском сроке потерпели не меньшее фиаско, чем надежды на корректировку внешнеполитической стратегии. Свидетельством этого стало и назначение Алексея Кудрина (после полутора лет работы над новой экономической программой) на пост председателя Счетной палаты. Это назначение сохраняет его в качестве оппонента правительства и действующего премьера и в то же время лишает рычагов продвижения альтернативных идей и решений.

Следует также отметить, что в прошедшем году исключительно благоприятные внешние условия — высокие цены на нефть и огромный торговый профицит — так и не привели к значимому ускорению роста. Несмотря на нефтяной бум (объем экспорта вырос на 30%), рост выглядит вялым и крайне неустойчивым. Отток капитала по итогам 10 месяцев втрое превзошел аналогичный прошлогодний показатель и к концу года составит 66 млрд долларов (прогноз ЦБ). Реальные доходы населения вновь снижались, импорт стагнировал, а Банк России вернулся к политике повышения процентной ставки.

Поколебленное согласие
То, что в настроениях населения в течение года произошли существенные изменения, стало предметом достаточно широкого экспертного консенсуса. Ослабление поддержки режима сопровождалось, по мнению социологов, существенным снижением вкуса к внешнеполитической конфронтации, ростом протестных настроений и спроса на перемены.

Прежде всего отражением изменений стало снижение пресловутого «рейтинга Путина». Этот показатель (одобрение деятельности президента) в условиях авторитарного правления не стоит понимать буквально — как отражение популярности лидера и фактической поддержки его политики, но скорее как индикатор согласия, условной лояльности сложившимся порядкам и проводимым политикам (см. График 1).



Многолетние наблюдения показывают, что имеет смысл различать несколько «якорных уровней» такой лояльности. Среднее значение одобрения Путина за 19 лет его правления — 76% (устойчивое сверхбольшинство). На этом фоне выделяются периоды мобилизации лояльности — когда значение показателя превышает 80%, и демобилизации — когда оно снижается до уровня 60–66% (см. График 1). В последнем случае это ситуация, когда число людей, определенно недовольных политиками режима, не выглядит уже явным меньшинством и помимо доминирующей нормы «одобрения», начинает формироваться также норма «неодобрения». Такое положение опасно для режима тем, что стимулирует оппортунизм элит и создает угрозу «измены» со стороны социальных конформистов — тех, кто заявлял о своем «одобрении» преимущественно потому, что считал такой ответ единственной социально приемлемой нормой.

Нынешний период снижения рейтинга до этого якорного уровня — третий в карьере Владимира Путина. И само по себе такое снижение не выглядит критической угрозой; реальной новостью будет снижение рейтинга к значениям ниже 60%. Вместе с тем в прошлых эпизодах демобилизации возвращение к устойчивому сверхбольшинству происходило в условиях исключительно благоприятной экономической конъюнктуры (в 2005 г.) или мощной внешнеполитической мобилизации (в 2014 г.). Сегодня оба эти сценария выглядят малореальными.

Ухудшение социальных настроений проявило себя и в оценках положения дел в стране. Если в посткрымском периоде баланс ответов «дела идут в правильном направлении» и «страна движется по неверному пути» составлял в среднем +28 пунктов, то в последние месяцы он оказался почти нулевым. Резкое изменение двух показателей — «одобрение президента» и оценка положения дел — недвусмысленно маркирует окончание эпохи, началом которой стал март 2014 г., момент аннексии Крымского полуострова.

Еще одним отчасти интригующим показателем негативной динамики лояльности стал всплеск протестных настроений. Группа регулярных вопросов «Левада-центра» выявляет «ожидание» социальных и политических протестов, а также уровень готовности участвовать в тех и других. Последние два замера 2018 г. продемонстрировали экстремальный всплеск во всех категориях (см. График 2). Ожидания социальных протестов выше, чем в начале 2009 г., во время полномасштабного экономического кризиса, а ожидания политических — выше, чем в конце 2011 – начале 2012 г. При этом существенно выше, чем в предыдущих пиках, «готовность участвовать» (см. График 2).



Эти цифры выглядят интригующе, потому что предыдущие пики были связаны с конкретными кризисными ситуациями, напряжение которых явственно чувствовалось в социальной атмосфере. Сегодня же мы имеем протестные настроения без протестов и определенно идентифицируемых поводов. В таком случае эти данные могут свидетельствовать об изменении общего отношения к протестам: на фоне роста диффузного недовольства они выглядят в представлении населения все более легитимной и востребованной формой взаимоотношений с «властями».

Демобилизация и электоральные кризисы
Ярким проявлением изменений социального климата и окончания «посткрымского» периода симфонии в отношениях режима и населения стали сентябрьские региональные выборы. Как известно, на этих выборах Кремль потерпел поражение в 7 региональных избирательных кампаниях из 38. Притом что с начала предыдущего срока Владимира Путина (2012 г.) не было проиграно ни одной. Технологии электорального доминирования, практикуемые Кремлем, дали серьезный сбой.

Выборы продемонстрировали, во-первых, слабость «Единой России» как правящей партии. На Графике 3 представлены агрегированные усредненные результаты сентябрьских выборов в региональные законодательные собрания. Как видим, при явке около 30% в выборах реально участвуют примерно равные контингенты сторонников партии власти (7,5% от всех избирателей) и представителей ядреных электоратов КПРФ (8% от всех) и ЛДПР (6%). Преимущество «Единой России» обеспечивается «аномальными голосами» — вбросами и фальсификациями (в среднем 3,5% от всех избирателей, или около 12% от реально голосовавших).



Можно отметить две основные причины поражений Кремля в региональных избирательных кампаниях. Первая: ухудшение социальных настроений, связанное с долгосрочной стагнацией и подстегнутое пенсионной реформой, — обсуждалась выше. Вторая: жесткая, почти «колониальная» политика Москвы в отношении регионов и региональных элит.

График 1 наглядно демонстрирует индикаторы окончания посткрымского консенсуса в отношениях режима и населения (выпуклая гряда красной и синей линий). Вместе с тем уровень социального недовольства не выглядит слишком значительным (баланс оценок положения дел нулевой, но не отрицательный). Более того, эпицентры недовольства, по всей видимости, находятся сегодня в депрессивных, малообеспеченных слоях, а не в среде продвинутой городской публики, как это было в 2011–2012 гг. На это указывают рост популярности кандидатов КПРФ и ЛДПР, с одной стороны, и пассивность, слабое участие в коллизиях последнего года образованного класса мегаполисов, с другой (ср. результаты выборов мэра Москвы).

Главным же вызовом, безусловно, остается экономическая динамика. В условиях мобилизованной лояльности в посткрымском периоде долгосрочная стагнация и снижение реальных доходов практически не конвертировались в политическое недовольство. Это во многом и укрепило Кремль в представлении, что стабильность государственных финансов является главным и достаточным условием стабильности режима, а экономку и население можно отжимать как губку. Следующий год обещает быть в экономическом отношении гораздо более сложным, чем предыдущий (снижение цен на нефть, инфляционный всплеск, кризис потребительского кредитования), в то время как восприятие экономических проблем населением резко изменилось. Теперь ответственность за них в гораздо большей степени, чем раньше, возложена на Кремль. И переубедить население в этом вряд ли будет возможно, не прибегая к чрезмерно рискованным маневрам.


Текст богат содержанием и буквально просится в комментарий.
Но он очень длинный, а сокращения мои незначительны - мне было жалко его резать. Тут очень много полезного. Причем перед вами не "полет воображения", что приятно читать, а критиковать еще приятней, - все сказанное имеет твердую опору в социологических и экономических данных.
А с цифрами не поспоришь (хотя среди моих критиков любителей оспорить цифры, как гуталину у Матроскина).

Потому я думаю, что обсуждать тезисы Рогова мы будем, но не в этом тексте - он и без того сильно превзошел по объему тексты из твиттера. И даже из фейсбука.
Tags: НГ, Рогов, Россия, политика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments