Анатолий Стреляный – о вечных особенностях языка
Поэт Николай Некрасов возвращался из путешествия по Европе. Свою встречу с Родиной, которая всегда была для него с большой буквы, он передал в письме другу стихом, который и сегодня ранит не одного тонкокожего сына отечества:
Наконец, из Кёнигсберга
Я приблизился к стране,
Где не любят Гуттенберга
И находят вкус в го..е.
Выпил русского настою,
Услыхал "еб..а мать" –
И пошли передо мною
Рожи русские плясать.
Кто больше всех сквернословил в далеком и в сравнительно недавнем прошлом? Вестимо, сапожник. "Простонародье", особенно городское. Люди ремесла, мастера и подмастерья, фельдфебели и солдаты. Почему именно они? Любой из них знал, что ему за грязное слово ничего не будет – никто вокруг не оскорбится, не попеняет, не прекратит с ним общение.
Всякий же, кто был выше холопского звания, должен был выбирать слова. Язык салонов, балов, дворянских собраний, чиновничьих застолий, университетских и гимназических кружков, да, между прочим, и революционных сходок был языком осторожным, подчас изысканным до приторности, галантность переходила в галантерейность, образцы которой донесены до нас классической литературой. Дамы, как мы знаем от Гоголя, даже не сморкались, а обходились посредством носовых платков.
Ленинско-сталинская, затем хрущёво-брежневская, вплоть до горбачёвской – эти власти чистоту русского языка блюли не меньше, чем, пусть на словах, симтотусоциализма-коммунизма. Настоящий советский человек, тем более чистосердечный коммунист, комсомолец, что уж говорить про комсомолку, не выражался ни дома, ни в общественных местах. Малограмотный Хрущёв гордился своей рабочей закалкой, но самое крепкое, что мог себе позволить, – "кузькину мать", которую обещал показать американцам.
Что касается гущи советской жизни, мат там стоял не менее, а заметно более густой, чем в царское время. Советских мастеров, особенно мастериц культуры, по-ленински, по-горьковски влюблённых в рабочий класс, в годы индустриализации (1930-е) угнетало подчас до слез, когда они спускались в забои, входили в цеха, где слышали густой старорежимный мат – и ничего кроме.
Чем же объяснить, что дело с русским языком – с русским человеком! – всё его историческое время шло не к лучшему и, наконец, дошло до того, что сквернословие уже в наши дни стало почти основным, практически узаконенным средством общения, обыденной речью таких социальных слоев, сообществ, групп и возрастов, которых еще сравнительно недавно нельзя было представить себе с грязью во рту? Здесь просится слово "раскованность". Заходящийся в мате холоп хоть в этом чувствовал себя свободным. На процесс превращения современного русского языка, по сути, в нецензурный можно, наверное, смотреть с такими нерусскими словами на устах, как "демократизация", "эмансипация" и даже "десакрализация".
...В рядах, толпах и группах белорусов, выступающих против Лукашенко, мата не слышно. Не правда ли, это перечеркивает почти всё, что можно сказать в пользу русского крепкого слова?
Ну, не знаю. Можно конечно и мат считать признаком свободы. А можно и просто дурного воспитания и скверной традиции, действительно многократно выросшей во второй половине прошлого века. Потому что в украинском селе можно было прожить месяц еще году в 52-м и за весь месяц мат услышать ну пару раз и то от пьяных.
И не могу забыть, как меня поразил густой мат в Тимирязевском районе Москвы в 59-м, я к такому не привык. А уж о визите в Тамбов лучше не вспоминать.
Но уже в середине 80-х пару раз можно было его услышать за 10 минут прогулки по сельской украинской улице. Перемена была разительной. И это не самое лучшее, чему можнобыло научиться у русских. А научились этому.
Но конечно замечание о протестующих белоруссах... может они так и свое отличие и особость от русских выражают? НЕ знаю, но любопытно